Грязный старик (![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small} raskol) wrote,@ 2008-09-12 14:03:00 |
|
ХАРМС
В бытность моего баловства журналистикой, тиснул
биографию для одного глянцевого журнала в Донецке.
В бытность моего баловства журналистикой, тиснул
биографию для одного глянцевого журнала в Донецке.
«Вчера папа сказал мне, что, пока я буду Хармс, меня будут преследовать нужды. Даниил Чармс. 23 декабря 1936 года» (запись в дневнике)
Хармс — это псевдоним, один из множества литературных псевдонимов поэта, прозаика, философа и юмориста Даниила Ивановича Ювачёва (1905-1942), который родился в семье человека «со странностями». Его отец, морской штурман по образованию, прошел путь от атеиста и революционера, с «посиделками» в Петропавловской и Шлиссельбургской крепостях, с заменой в 1884 году смертной казни на 15-летнюю каторгу, до ревностного христианина и государственника. Будучи член-корреспондентом физического отделения Академии наук, он по-своему трактовал Священное Писание и сына назвал Даниилом не просто так — во-первых, рождение мальчика пришлось на день памяти святого Даниила, во-вторых, этот древнееврейский пророк приснился отцу Хармса накануне и в-третьих, в переводе этого имени – «Суд Божий» – он видел некий знак свыше ввиду пылавшей в то время первой русской революции. Так с самого начала в судьбе Хармса переплелись мистика и реализм.
Продолжая игру в имена, начатую отцом, Даня Ювачёв еще на школьной скамье придумал себе псевдоним Хармс. Это и французское «charm» – обаяние, и английское «harm» – беда, скорбь, и даже санскритское «Dharma» – праведность, благочестие. Мало того, он варьировал его, иногда даже в подписи под одной рукописью: Хармс, Хормс, Чармс, Хаармс, Шардам, Хармс-Дандан и т.д.
Хармс учился в санкт-петербургской привилегированной немецкой школе (Peterschüle), где приобрел основательное знание немецкого и английского языков. В 1924 поступил в Ленинградский электротехникум, откуда через год был исключен за «слабую посещаемость» и «неактивность в общественных работах». С тех пор целиком отдался писательскому труду и жил исключительно литературным заработком. Сопутствующее писательству разностороннее самообразование, с особым уклоном в философию и психологию, как о том свидетельствует его дневник, протекало чрезвычайно интенсивно.
«Я хочу быть в жизни тем же, чем Лобачевский в геометрии».
Хармс-писатель сформировался в 20-е годы, испытав влияние Хлебникова и заумника А. Туфанова, и обрел единомышленников в кругу поэтов, назвавших себя обэриутами (от ОБЭРИУ — Объединения Реального Искусства, а почему на конце «у» - никто не знает).
Через Туфанова сблизился с Введенским, учеником более ортодоксального поэта-«хлебниковца» Терентьева, создателя ряда агитпьес, в том числе «актуализующей» сценической обработки Ревизора, спародированной в «Двенадцати стульях» Ильфа и Петрова. С Введенским Хармса связала прочная дружба и тот, порой без особых оснований, принимал на себя роль наставника Хармса. Введенский обеспечил Хармсу новый круг постоянного общения, познакомив его со своими друзьями-философами Липавским и Друскиным, последний из которых сыграет позже важнейшую роль в деле сохранения рукописей Хармса в блокадном Ленинграде.
Хармс быстро приобрел скандальную известность в кругах литераторов-авангардистов. Обэриуты нашли себе приют в стенах ленинградского Дома печати, где 24 января 1928 года состоялся их самый большой вечер, «Три левых часа». Хармс – вместе с Заболоцким, Введенским, Вагиновым, Бахтеревым и другими – читал на первом «часу» свои стихи, восседая на шкафу, а на втором «часу» была представлена его пьеса «Елизавета Бам», одним из постановщиков которой был сам автор. ОБЭРИУ очень увлекло Хармса, и он разрывался между обэриутскими занятиями и… возлюбленной.
«Я уважаю только молодых, здоровых и пышных женщин. К остальным представителям человечества я отношусь подозрительно».
Первой женой Хармса стала Эстер Александровна Русакова. Она была дочерью анархо-коммуниста, эмигрировавшего в 1905 г. во время еврейских погромов из Таганрога в Аргентину, а затем перебравшегося во Францию, в Марсель (здесь и родилась Эстер). Русаков участвовал в демонстрации протеста против интервенции в 1918 и за это был выслан на родину.
Хармс познакомился с Эстер в 1925 году. В это время она, несмотря на юный возраст, уже была замужем (из дневниковых записей Хармса и стихотворных произведений можно судить, что имя первого мужа Эстер было Михаил). Разведясь с первым мужем, Эстер в том же, 1925 году вышла замуж за Хармса и переехала к нему, но то и дело «сбегала» к родителям, и вплоть до развода в 1932 это был мучительный для обоих роман.
«Кто бы мог мне посоветовать, что мне делать? Эстер несет с собой несчастие. Я погибаю с ней вместе, — восклицал он в дневниковой записи 27 июля 1928 года. — […] Куда делось Обэриу? Все пропало, как только Эстер вошла в меня. С тех пор я перестал как следует писать и ловил только со всех сторон несчастия».
Вместе с тем (или в силу этого) Эстер Русакова останется на всю жизнь самым ярким женским впечатлением Хармса, и он будет мерить всех остальных женщин, с которыми его сведет судьба, по Эстер.
После, Хармс будет влюблен в Клавдию Васильевну Пугачеву, молодую девицу и актрису Ленинградского ТЮЗа, впоследствии артистку Московского театра сатиры и театра имени Маяковского. И однажды она ему скажет: «Прощайте, я уезжаю в Москву и там, возможно, буду с кем-нибудь близка». На что влюбленный Хармс ничуть не расстроился, потому что теперь он мог писать ей письма. А писать он любил больше всего.
Вторая жена Хармса Марина Малич, на которой он женился в 1935 году, познала все тяготы нищеты, в числе которых был и голод.
«Травить детей — это жестоко. Но что-нибудь ведь надо же с ними делать!»
В 1926 году Хармса принимают во Всероссийский Союз поэтов, только чтобы исключить в 1929 году за неуплату членских взносов. В 1934 он вступит в Союз советских писателей. В качестве члена литобъединения Хармс получил возможность выступать с чтением своих стихов, но воспользовался ею только один раз, в октябре 1926 – другие попытки были тщетными.
В конце 1927 Хармс приглашен в «Ассоциацию писателей детской литературы»; с 1928 по 1941 он постоянно сотрудничает в детских журналах «Еж», «Чиж», «Сверчок» и «Октябрята», за это время у него выходит около 20 детских книг. Печатались они стараниями Самуила Маршака и по сей день остаются популярными у родителей и детей. Эти сочинения являются естественным ответвлением творчества Хармса и дают своеобразный выход его игровой стихии. Существует версия, что особого значения автор им не придавал. Сомнительно однако, будто детская литература была для него «отхожим промыслом». Слишком честным и талантливым человеком был Даниил Хармс, чтобы писать только для денег. Да и сами детские стихи Хармса говорят за себя: они из того драгоценного металла, что и стихи «для взрослых». Детская литература с конца 20-х годов до конца жизни была, что немаловажно для писателя, его лицом, его визитной карточкой, именем наконец.
«Железные руки тянут меня в яму»
В 1931 году Хармс был арестован и сослан на год в Курск. В 1932 ему удалось вернуться в Ленинград. Характер его творчества меняется: поэзия отходит на задний план и стихов пишется все меньше, прозаические же сочинения множатся и циклизуются («Случаи», «Сцены» и др.). Хармс к середине 30-х уже писал для детей все реже и реже, от случая к случаю…
Детская литература уже не могла прокормить Хармса, и они с женой временами жестоко голодали. «Пришло время еще более ужасное для меня, — записывает он 1 июня 1937 года. — В Детиздате придрались к каким-то моим стихам («Из дома вышел человек…» — Вл.Г.) и начали меня травить. Меня прекратили печатать. Мне не выплачивают деньги, мотивируя какими-то случайными задержками. Я чувствую, что там происходит что-то тайное, злое. Нам нечего есть. Мы страшно голодаем. Я знаю, что мне пришел конец…»
Несмотря на все эти бедствия Хармс усиленно работал, тщательно скрывая даже от друзей свои рукописи. Требовательный к себе, он злился, когда от голода не мог написать 3-4 страничных листа текста в день. Сохранилась дневниковая запись Хармса: «Ах, иметь бы лакея, который в шею бы выставлял непрошеных гостей!» Бесцельность — отличающее слово, особенность творческих исследований Хармса. Он не мог и мечтать, чтобы его прозаические вещи были напечатаны, хотя сам считал готовыми к печати более 40 работ. Будто чувствуя приближающийся конец, он работает по 7 часов в день.
В конце 1930-х гг., по воспоминаниям его последнего друга Друскина, Хармс часто повторял слова из книги «Искатель непрестанной молитвы, или Сборник изречений и примеров из книг Священного Писания»: «Зажечь беду вокруг себя». Его темпераменту и психическому складу были близки эти слова: порывистая искренность и презрение к мнению окружающих людей руководили им всегда. Жертвенность была, по его понятиям, одним из основополагающих принципов творения искусства. Он не стеснялся в оценках надвигающейся войны и, кажется, предвидел свою судьбу.
Наконец, 23 августа 1941 за «пораженческие высказывания» последовал арест, а 2 февраля 1942 года, признанный душевно больным в тюремной больнице Хармс скончался, но документа об этом в деле Хармса не сохранилось.
Марина Малич, после ареста мужа, бросив архив, перебралась в «писательский» дом на набережной канала Грибоедова. Узнав от нее об этом, Друскин отправился с Петроградской стороны на улицу Маяковского в брошенную Квартиру друга. Здесь он собрал все бумаги, которые удалось найти, сложил рукописи Хармса в чемоданчик и провез его через все перипетии эвакуации. В 1944 г. сестра Хармса Е. Грицына передала Друскину еще часть архива Хармса, найденного ею на их квартире. Так сохранилось от уничтожения литературное наследие писателя.
«Даю обязательство до субботы, 30 октября 1937 года, не мечтать о деньгах, квартире и славе».
Мир удивился, узнав Даниила Хармса в конце 60-х — начале 70-х годов. До тех пор родоначальником европейской литературы абсурда считались Эжен Ионеско и Сэмюэл Беккет. Но, прочтя наконец неизвестные дотоле пьесу «Елизавету Бам», прозаические и стихотворные произведения Даниила Хармса, а также пьесу «Елка у Ивановых», мир увидел, что эта столь популярная ныне ветвь литературы появилась задолго до Ионеско и Беккета. Но Хармс уже не услышал, как его чествуют.
В СССР сочинения Хармса, даже напечатанные, пребывали в полном забвении до начала 1960-х годов, когда был издан сборник его тщательно отобранных детских стихотворений Игра (1962). После этого ему около 20 лет пытались присвоить облик веселого чудака, массовика-затейника по детской части, совершенно не согласующийся с его «взрослыми» сочинениями. С 1978 в ФРГ публикуется его собрание сочинений, подготовленное на основе спасенных рукописей М.Мейлахом и В.Эрлем.
Протопоп Аввакум, Гоголь, Козьма Прутков, Хармс, Мамлеев, Ерофеев… Хармс прочно занимает место в этом ряду самых точных русских бытописателей. При желании Хармса можно назвать предтечей абсурда и постмодернизма, только вот великий Самюэл Беккет как-то раз справедливо заметил: «В Советском Союзе не может быть театра абсурда, потому что там жизнь — абсурд». Прошло уже более 15 лет и что? Хармс писал тексты на языке нашей политики и наших автомобильных дорог, нашей канализации и нашего государственного телевидения, нашего космического хаоса в головах. Хармс перевел на язык текстов то не покидающее нас ощущение ежесекундного бреда, в котором мы существуем, который ощущаем кожей и который почему-то не умеем ни изменить, ни отменить.
2006 год
Анекдот от Хармса
Пушкин любил кидаться камнями. Как увидит камни, так и начнет ими кидаться. Иногда так разойдется, что стоит весь красный, руками машет, камнями кидается, просто ужас!
Хармс — это псевдоним, один из множества литературных псевдонимов поэта, прозаика, философа и юмориста Даниила Ивановича Ювачёва (1905-1942), который родился в семье человека «со странностями». Его отец, морской штурман по образованию, прошел путь от атеиста и революционера, с «посиделками» в Петропавловской и Шлиссельбургской крепостях, с заменой в 1884 году смертной казни на 15-летнюю каторгу, до ревностного христианина и государственника. Будучи член-корреспондентом физического отделения Академии наук, он по-своему трактовал Священное Писание и сына назвал Даниилом не просто так — во-первых, рождение мальчика пришлось на день памяти святого Даниила, во-вторых, этот древнееврейский пророк приснился отцу Хармса накануне и в-третьих, в переводе этого имени – «Суд Божий» – он видел некий знак свыше ввиду пылавшей в то время первой русской революции. Так с самого начала в судьбе Хармса переплелись мистика и реализм.
Продолжая игру в имена, начатую отцом, Даня Ювачёв еще на школьной скамье придумал себе псевдоним Хармс. Это и французское «charm» – обаяние, и английское «harm» – беда, скорбь, и даже санскритское «Dharma» – праведность, благочестие. Мало того, он варьировал его, иногда даже в подписи под одной рукописью: Хармс, Хормс, Чармс, Хаармс, Шардам, Хармс-Дандан и т.д.
Хармс учился в санкт-петербургской привилегированной немецкой школе (Peterschüle), где приобрел основательное знание немецкого и английского языков. В 1924 поступил в Ленинградский электротехникум, откуда через год был исключен за «слабую посещаемость» и «неактивность в общественных работах». С тех пор целиком отдался писательскому труду и жил исключительно литературным заработком. Сопутствующее писательству разностороннее самообразование, с особым уклоном в философию и психологию, как о том свидетельствует его дневник, протекало чрезвычайно интенсивно.
«Я хочу быть в жизни тем же, чем Лобачевский в геометрии».
Хармс-писатель сформировался в 20-е годы, испытав влияние Хлебникова и заумника А. Туфанова, и обрел единомышленников в кругу поэтов, назвавших себя обэриутами (от ОБЭРИУ — Объединения Реального Искусства, а почему на конце «у» - никто не знает).
Через Туфанова сблизился с Введенским, учеником более ортодоксального поэта-«хлебниковца» Терентьева, создателя ряда агитпьес, в том числе «актуализующей» сценической обработки Ревизора, спародированной в «Двенадцати стульях» Ильфа и Петрова. С Введенским Хармса связала прочная дружба и тот, порой без особых оснований, принимал на себя роль наставника Хармса. Введенский обеспечил Хармсу новый круг постоянного общения, познакомив его со своими друзьями-философами Липавским и Друскиным, последний из которых сыграет позже важнейшую роль в деле сохранения рукописей Хармса в блокадном Ленинграде.
Хармс быстро приобрел скандальную известность в кругах литераторов-авангардистов. Обэриуты нашли себе приют в стенах ленинградского Дома печати, где 24 января 1928 года состоялся их самый большой вечер, «Три левых часа». Хармс – вместе с Заболоцким, Введенским, Вагиновым, Бахтеревым и другими – читал на первом «часу» свои стихи, восседая на шкафу, а на втором «часу» была представлена его пьеса «Елизавета Бам», одним из постановщиков которой был сам автор. ОБЭРИУ очень увлекло Хармса, и он разрывался между обэриутскими занятиями и… возлюбленной.
«Я уважаю только молодых, здоровых и пышных женщин. К остальным представителям человечества я отношусь подозрительно».
Первой женой Хармса стала Эстер Александровна Русакова. Она была дочерью анархо-коммуниста, эмигрировавшего в 1905 г. во время еврейских погромов из Таганрога в Аргентину, а затем перебравшегося во Францию, в Марсель (здесь и родилась Эстер). Русаков участвовал в демонстрации протеста против интервенции в 1918 и за это был выслан на родину.
Хармс познакомился с Эстер в 1925 году. В это время она, несмотря на юный возраст, уже была замужем (из дневниковых записей Хармса и стихотворных произведений можно судить, что имя первого мужа Эстер было Михаил). Разведясь с первым мужем, Эстер в том же, 1925 году вышла замуж за Хармса и переехала к нему, но то и дело «сбегала» к родителям, и вплоть до развода в 1932 это был мучительный для обоих роман.
«Кто бы мог мне посоветовать, что мне делать? Эстер несет с собой несчастие. Я погибаю с ней вместе, — восклицал он в дневниковой записи 27 июля 1928 года. — […] Куда делось Обэриу? Все пропало, как только Эстер вошла в меня. С тех пор я перестал как следует писать и ловил только со всех сторон несчастия».
Вместе с тем (или в силу этого) Эстер Русакова останется на всю жизнь самым ярким женским впечатлением Хармса, и он будет мерить всех остальных женщин, с которыми его сведет судьба, по Эстер.
После, Хармс будет влюблен в Клавдию Васильевну Пугачеву, молодую девицу и актрису Ленинградского ТЮЗа, впоследствии артистку Московского театра сатиры и театра имени Маяковского. И однажды она ему скажет: «Прощайте, я уезжаю в Москву и там, возможно, буду с кем-нибудь близка». На что влюбленный Хармс ничуть не расстроился, потому что теперь он мог писать ей письма. А писать он любил больше всего.
Вторая жена Хармса Марина Малич, на которой он женился в 1935 году, познала все тяготы нищеты, в числе которых был и голод.
«Травить детей — это жестоко. Но что-нибудь ведь надо же с ними делать!»
В 1926 году Хармса принимают во Всероссийский Союз поэтов, только чтобы исключить в 1929 году за неуплату членских взносов. В 1934 он вступит в Союз советских писателей. В качестве члена литобъединения Хармс получил возможность выступать с чтением своих стихов, но воспользовался ею только один раз, в октябре 1926 – другие попытки были тщетными.
В конце 1927 Хармс приглашен в «Ассоциацию писателей детской литературы»; с 1928 по 1941 он постоянно сотрудничает в детских журналах «Еж», «Чиж», «Сверчок» и «Октябрята», за это время у него выходит около 20 детских книг. Печатались они стараниями Самуила Маршака и по сей день остаются популярными у родителей и детей. Эти сочинения являются естественным ответвлением творчества Хармса и дают своеобразный выход его игровой стихии. Существует версия, что особого значения автор им не придавал. Сомнительно однако, будто детская литература была для него «отхожим промыслом». Слишком честным и талантливым человеком был Даниил Хармс, чтобы писать только для денег. Да и сами детские стихи Хармса говорят за себя: они из того драгоценного металла, что и стихи «для взрослых». Детская литература с конца 20-х годов до конца жизни была, что немаловажно для писателя, его лицом, его визитной карточкой, именем наконец.
«Железные руки тянут меня в яму»
В 1931 году Хармс был арестован и сослан на год в Курск. В 1932 ему удалось вернуться в Ленинград. Характер его творчества меняется: поэзия отходит на задний план и стихов пишется все меньше, прозаические же сочинения множатся и циклизуются («Случаи», «Сцены» и др.). Хармс к середине 30-х уже писал для детей все реже и реже, от случая к случаю…
Детская литература уже не могла прокормить Хармса, и они с женой временами жестоко голодали. «Пришло время еще более ужасное для меня, — записывает он 1 июня 1937 года. — В Детиздате придрались к каким-то моим стихам («Из дома вышел человек…» — Вл.Г.) и начали меня травить. Меня прекратили печатать. Мне не выплачивают деньги, мотивируя какими-то случайными задержками. Я чувствую, что там происходит что-то тайное, злое. Нам нечего есть. Мы страшно голодаем. Я знаю, что мне пришел конец…»
Несмотря на все эти бедствия Хармс усиленно работал, тщательно скрывая даже от друзей свои рукописи. Требовательный к себе, он злился, когда от голода не мог написать 3-4 страничных листа текста в день. Сохранилась дневниковая запись Хармса: «Ах, иметь бы лакея, который в шею бы выставлял непрошеных гостей!» Бесцельность — отличающее слово, особенность творческих исследований Хармса. Он не мог и мечтать, чтобы его прозаические вещи были напечатаны, хотя сам считал готовыми к печати более 40 работ. Будто чувствуя приближающийся конец, он работает по 7 часов в день.
В конце 1930-х гг., по воспоминаниям его последнего друга Друскина, Хармс часто повторял слова из книги «Искатель непрестанной молитвы, или Сборник изречений и примеров из книг Священного Писания»: «Зажечь беду вокруг себя». Его темпераменту и психическому складу были близки эти слова: порывистая искренность и презрение к мнению окружающих людей руководили им всегда. Жертвенность была, по его понятиям, одним из основополагающих принципов творения искусства. Он не стеснялся в оценках надвигающейся войны и, кажется, предвидел свою судьбу.
Наконец, 23 августа 1941 за «пораженческие высказывания» последовал арест, а 2 февраля 1942 года, признанный душевно больным в тюремной больнице Хармс скончался, но документа об этом в деле Хармса не сохранилось.
Марина Малич, после ареста мужа, бросив архив, перебралась в «писательский» дом на набережной канала Грибоедова. Узнав от нее об этом, Друскин отправился с Петроградской стороны на улицу Маяковского в брошенную Квартиру друга. Здесь он собрал все бумаги, которые удалось найти, сложил рукописи Хармса в чемоданчик и провез его через все перипетии эвакуации. В 1944 г. сестра Хармса Е. Грицына передала Друскину еще часть архива Хармса, найденного ею на их квартире. Так сохранилось от уничтожения литературное наследие писателя.
«Даю обязательство до субботы, 30 октября 1937 года, не мечтать о деньгах, квартире и славе».
Мир удивился, узнав Даниила Хармса в конце 60-х — начале 70-х годов. До тех пор родоначальником европейской литературы абсурда считались Эжен Ионеско и Сэмюэл Беккет. Но, прочтя наконец неизвестные дотоле пьесу «Елизавету Бам», прозаические и стихотворные произведения Даниила Хармса, а также пьесу «Елка у Ивановых», мир увидел, что эта столь популярная ныне ветвь литературы появилась задолго до Ионеско и Беккета. Но Хармс уже не услышал, как его чествуют.
В СССР сочинения Хармса, даже напечатанные, пребывали в полном забвении до начала 1960-х годов, когда был издан сборник его тщательно отобранных детских стихотворений Игра (1962). После этого ему около 20 лет пытались присвоить облик веселого чудака, массовика-затейника по детской части, совершенно не согласующийся с его «взрослыми» сочинениями. С 1978 в ФРГ публикуется его собрание сочинений, подготовленное на основе спасенных рукописей М.Мейлахом и В.Эрлем.
Протопоп Аввакум, Гоголь, Козьма Прутков, Хармс, Мамлеев, Ерофеев… Хармс прочно занимает место в этом ряду самых точных русских бытописателей. При желании Хармса можно назвать предтечей абсурда и постмодернизма, только вот великий Самюэл Беккет как-то раз справедливо заметил: «В Советском Союзе не может быть театра абсурда, потому что там жизнь — абсурд». Прошло уже более 15 лет и что? Хармс писал тексты на языке нашей политики и наших автомобильных дорог, нашей канализации и нашего государственного телевидения, нашего космического хаоса в головах. Хармс перевел на язык текстов то не покидающее нас ощущение ежесекундного бреда, в котором мы существуем, который ощущаем кожей и который почему-то не умеем ни изменить, ни отменить.
2006 год
Анекдот от Хармса
Пушкин любил кидаться камнями. Как увидит камни, так и начнет ими кидаться. Иногда так разойдется, что стоит весь красный, руками машет, камнями кидается, просто ужас!
